Учите детей передавать помощь дальше!

Дорогие друзья, сегодня в гостях на Блогерской Среде у нас необычный гость. Это пианист мирового уровня, Народный артист России, а также учредитель фонда помощи талантливым детям Юрий rozumfund Розум!



Наша встреча открывается небольшим концертом от Юрия:



В произведениях, которые вы играете, часто можно наблюдать полифонию и полиритмию. Это вообще свойственно вам по жизни как человеку и поэтому вы подбираете такие произведения?

Я думаю, что в каждом произведении, даже в самом простом, есть и полифония и полиритмия. Можно играть мелодию упрощенно и не вслушиваться в аккомпанемент, а можно и в нем тоже находить жизнь, тогда произведение приобретает другие перспективы. Возможно, на меня в свое время так повлиял Эмиль Гилельс, который играл совершенно гениально. Он был совсем старенький, когда я был на его последнем концерте. И технически уже получалось не все, хотя он был виртуоз от Бога, но когда начиналась такая лирическая, философская часть, у него рояль звучал как целый мир, как целый космос: где-то наверху сияли звезды, где-то что-то клокотало под землей, и веяли ветерки — все это было на разных уровнях. Но это слышно только тогда, когда ты сам слышишь многоступенчатость фактуры.



В жизни происходит также?

В жизни, конечно, также. В жизни такая полифония и такая полиритмия! Если в нескольких словах описать то, чем я занимаюсь, то это сразу несколько направлений, каждого из которых достаточно, что бы меня убить. Например, количество выходов на сцену в год, если брать не просто сольные концерты и концерты с оркестром, а со всеми появлениями на сцене и по 2-3 песни тоже, то я сыграл более трехсот концертов. А ведь это еще и репетиции, подготовки новых программ, репетиции с партнерами, оркестрами — это концертная ветка.

Я профессор Гнесинской академии, у меня 9 студентов, среда — день недели, который я полностью отдаю с утра и до ночи своим студентам. А это не только занятия, это и экзамены, и конкурсы, к которым их надо подготовить, иногда нужно быть в жюри, и масса другого сопутствующего. Потом это заведование кафедрой специального фортепиано в Гнесинке, а это тоже — кутерьма с бумагами. Все идет к тому, что мы становимся не академией, а офисом, потому что надо писать отчет по каждому своему движению — полный маразм, который идет из министерства образования. Заниматься творчеством практически не надо, надо давать отчеты — этого достаточно, это более важно, чем действительно что-то создать. Но заведование кафедрой — это не только бумага, это и всяческие творческие проекты, встречи, проведение мастер-классов, организация фестивалей внутри музыкальной академии, контакты с другими творческими вузами и так далее.

И, конечно, наиболее сжигающее время — это моя деятельность в качестве президента международного благотворительного фонда, который был создан 9 лет назад и собрал множество моих друзей: замечательных музыкантов, художников, актеров, политиков. Мы объединились с тем, чтобы что-то изменить в нашей стране, чем-то помочь нашей культуре. А что такое культура? Это, конечно, память о традициях, стремление поддержать эти традиции, сохранить, развить и, соответственно, взгляд в будущее — то есть наши дети. Возникло несколько программ, поддерживающих детские музыкальные школы, которые находятся в катастрофическом положении и постоянно возникает вопрос об их закрытии на уровне всей страны, что будет полнейшей катастрофой для нашей культуры, но об этом мы можем особо поговорить.

Я всю жизнь болел этой проблемой: в России как нигде появляется много талантов, они как подснежники, как трава сквозь асфальт растут в таких медвежьих углах, где о музыке или о живописи вообще никто не знает и вдруг появляется ребенок, который проявляет потрясающий интерес и способности в этом направлении. И мне всегда хотелось поддержать их, но у меня не было возможности. А если этого ребенка вовремя не подхватить, не увлечь, то его талант начнет его же съедать. Он будет требовать выхода, а позитивного выхода — нет, то что он видит от окружения, от улицы, из наших сериалов это, как правило, негатив, это алкоголь, это наркотики, это группировки. И вот, этот талантливый, может быть, в будущем величайший музыкант становится героем группировок, и ты приезжаешь через год-два и видишь, что это уже погубленная личность.



Можно ли сказать, что социальные проблемы — это всегда творческая нереализованность?

Как правило, да. Как правило, неправильный выход, неправильное направление. Мы все появляемся в мире со своей сверхзадачей, миссией, и правильно ее найти, правильно сориентироваться — это дело всей жизни. И обязанность нас, взрослых — помочь им. Поэтому когда у нас возник фонд, одним из самых главных направлений для нас стала поддержка талантливых ребят, организация возможности обучения, встреч в с выдающимися мастерами. Постепенно выкристаллизовалась программа «Дети детям», где они сами приучаются к благотворительности с первых шагов и своим искусством помогают сверстникам. Благотворительность и, конечно, фонд, который столько всего делает, отнимает очень много времени. У нас есть свой фестиваль, акции, где ты должен быть режиссером, организатором, педагогом, психологом, потому что многие из этих детей нуждаются в серьезном разговоре. У нас с ними постоянный контакт, так как это не формат, где ты нашел талантливого ребенка, выплачиваешь ему стипендию каждый месяц и живешь спокойно. Нет, этого мало, он нуждается во внимании и нам важно, что бы он вырос достойным человеком. Например, международный конкурс, где он играет, получает свою премию, и жюри по большому счету ничего больше не интересует: что он делает, как он учится, какой он человек, насколько он позитивен в душе, насколько духовен — это все неважно: сыграл хорошо, иногда даже виртуозно — получил свою премию. Нас интересует другое, нам надо вырастить музыкально-одаренную личность, а для этого очень важно, чтобы ребёнок рос хорошим человеком. И когда он входит во вкус этой программы, когда он понимает, что своим талантом и трудом он может помочь другим детям: больным, инвалидам, детдомовцам, трудным подросткам в исправительных лагерях — тут он начинает по-другому относится к своему искусству и труду и играет по-другому.

Сколько вы спите?

Все меньше и меньше. Cегодня я спал 2 часа, вчера 3, иногда удается 4, но 5 часов — это максимум. В прошлом году у меня в области проходил фестиваль «Звездный» — тоже одно из направлений фонда. В Москве был сольный концерт, а у учеников в этот период шли экзамены и какой-то конкурс. Я помню, закончил работу над программой в 6 утра, до 7 отвечал на срочные письма, а в 7.05 мне нужно было вставать и бежать, чтобы в 9:30 быть на конкурсе. И я своей домашней помощнице говорю: «Зоя, разбудите меня, пожалуйста, ровно через четыре минуты». Я лег, увидел сон, потому что отрубаешься, конечно, сразу и она действительно стояла с секундомером и разбудила меня через четыре минуты. Бывает и такое.

Бывают у вас дни, когда можно отоспаться?

Редко. Я только отыграл программу Чайковского, и Чайковский не давал мне спать совсем, только 2-3 часа, потому что программу надо было подготовить буквально в неделю. Сейчас я не вижу в перспективе, в ближайшее время возможности выспаться, потому что все время с утра что-то начинается, а ложусь я поздно, вернее рано: под утро или утром. Поэтому пока нет. На носу снова концерты, в понедельник я улетаю в Стамбул на международный форум, может быть, в Стамбуле удастся отоспаться один день, но это не факт. Потом, я прилетаю и сразу фестиваль «Звездный», который надо в эти дни срочно организовать прямо из Стамбула, так как была задержка с финансированием, потому что мы еще не получили деньги, а нужно чтобы через неделю концерт состоялся. Как всегда у нас, приходится занимать у самих себя, чтобы потом администрация это компенсировала. Фестиваль проходит уже девятый год и получается непонятно почему. Каждый раз удивляюсь, каким образом все получается.

А фестиваль дает остаточную отдачу?

Дает, конечно. Почему у меня такая каторжная жизнь? Потому что получается и уже грех не привозить высокое искусство в этот подмосковный город Щелково, где столько людей ждет этот фестиваль. И «звёздный городок» где ты устраиваешь космонавтам яркие вечера, космонавтам, которые уже далеко не в таком фаворе как в советское время, и они скучают по таким серьезным событиям, а ведь это героические люди. К счастью, Валентина Владимировна Терешкова у нас в попечительском свете и мы с ней подружились в свете деятельности фонда. Она и Алексей Архипович Леонов приходят и это огромное счастье играть для них. Ежегодный фестиваль проходит с таким успехом, что уже зимой начинают спрашивать, когда пройдет следующий фестиваль. Я не знаю, почему он получается. Финансирование происходит с таким скрипом — Бог мой, как будто нам это нужно больше, чем администрации этих городков. Но, тем не менее, получается — надо делать, как говорится Бог дал — Бог требует. Также как и с детьми, это ведь тоже надо собрать большую сумму, каждый месяц 80 стипендиатов получают стипендию от 1,5 до 5 тысяч рублей, в зависимости от своих успехов, таланта, нужды. И надо собрать примерно 250 тысяч каждый месяц. Откуда? Не всегда знаешь откуда, но в итоге собираешь. И как ты откажешься от этого? Фонд создавался в свое время с очень простой целью: сделать что-то посильное и поддержать одну совершенно разваливающуюся, погибающую музыкальную школу в Щелковском районе.

Которую назвали вашим именем?

Да, назвали на мою голову. Назвали моим именем и с этого все и пошло-поехало. Но теперь эта школа располагается в роскошном, можно сказать, храме искусства. А тогда это был детский сад с маленькими клетушками, с раздолбанным пианино, с концертным залом на крыше, где висели сосульки, отовсюду дуло. Я играл и на клавиатуру капало. Но мы стали проводить там очень душевные встречи, стали говорить о музыке. Приходили дети, приходили их родители, учителя, просто жители. Затем мне было объявлено: «Хотите вы того или нет, но мы будем носить ваше имя», я сказал, что хочу, но дайте мне еще пару лет хоть пожить, они сказали, живите долго, а имя ваше носить будем сейчас.

Теперь это школа искусств, там и живопись, и литература, и танец, театральное и кинематографическое отделения. В общем, процветающая школа искусств и фонд им уже не нужен — сами молодцы. Но мы уже включились в дело — нужно продолжать. Нельзя останавливаться, я себе не прощу этого, хоть мне и будет легче в миллион раз. Я вспоминаю о той поре, когда у меня не было ни преподавания, ни фонда, ни заведования кафедрой, я жил как птица певчая: хотел — играл концерты, хотел — не играл. У меня вид на жительство в Германии уже много лет, тогда в России в 90-е годы классическое искусство было невостребованным и я жил там: хотел — полетел в Швейцарию, хотел — на Багамы — райская жизнь. Чего не хватало? И, казалось бы, сейчас каторга, но такая блаженная каторга, радостная, что теперь не променяю ее на тот рай.



Как давно вы были в Германии?

Я там постоянно бываю. Раньше я там жил, а теперь приезжаю, делаю концерт и улетаю на следующий утро в Москву. В последний раз, наверное, прошлой зимой.

У вас часто бывают гости?

Постоянно. Во-первых, моя квартира на Тверской — это своеобразный салон искусств. Потому что старая московская традиция домашних концертов процветала еще во времена моих родителей. Мы жили на Большой Грузинской — это район зоопарка и все детство я провел там. Помню наши домашние вечерние концерты, когда к папе, народному артисту РСФСР, и маме, хормейстеру хора народной русской песни, приходили вокалисты, композиторы, актеры и устраивали эти домашние концерты. Мы жили на первом этаже, открывались окна и папа завершал какую-нибудь яркую неаполитанскую песню или арию и все аплодировали, но с улицы аплодисменты были громче, потому что там всегда было много людей. Это было традицией, что из этого окна раздается музыка. Стояли толпы людей и слушали. Потом мы переехали на восьмой этаж, оттуда уже не так слышно, а потом уехали на Тверскую — Тверскую перекричать трудно. Тем не менее, когда у меня ночью домашние концерты, а они всегда ночью, потому что начинаются поздно вечером, а заканчиваются под утро и, то если открыть окно в это время, я уверен, что соседи услышат как солисты Большого театра или Мариинки в полную силу поют мощнейшие произведения. Во всяком случае, у меня на потолке трещины и от Владимира Редькина и Соткилавы…

Я, как правило, не знаю половину тех, кто приходит. Как один мой знакомый поэт сказал: «Я поражаюсь как у тебя рояль до сих пор не вынесли». Дверь постоянно открыта. В одной комнате накрыт стол, там идет фуршет, а в другой комнате нон-стоп проходит концерт. Это не только музыка: кто-то читает, кто-то рассказывает. Тот же Володя Вишневский читает свои блестящие одностишья. Даже танцы умудряемся делать, не бальные, но кто-то латино покажет, кто-то танго. В общем, вот такие вечера проходят у нас и приходит невероятное количество людей, поэтому когда где-то встречаемся, ко мне подходят люди и выясняется, что они не раз бывали у меня дома, а я их даже не видел. Если раньше собирались только после концертов, то сейчас уже просто так, без повода, и очень часто многие начавшиеся вечера, как правило, заканчиваются у меня на Тверской.



Говоря о ваших гостях и о рояле, который, слава Богу, не вынесли, нельзя не вспомнить фамилию, которая в России часто звучит в паре с Розумом — это Фациоли, вы хорошие друзья, по крайней мере, были…

Сейчас мы просто друзья, а раньше были очень хорошие друзья. У нас была размолвка по причине моего разрыва с нашим общим концертным менеджером, он одновременно был самым крупным музыкальным торговцем. У него была и есть своя сеть музыкальных магазинов по всей Германии. Он являлся и является эксклюзивным представителем Паоло Фациоли в Европе. Фациоли — это человек, который создал лучший уникальный рояль, на уровне Страдивари, по крайней мере, я так считаю, и многие пианисты так считают. Рояль — это капризный, живой инструмент, к нему надо иметь свой подход. У него есть свое настроение. Фациоли делает его вручную и сознательно не пользуется современными достижениями и технологиями. Шлифовка дерева, вытачивание деталей — все практически вручную, но компьютерами выверяется каждый удар молоточка. Рояль требует огромной работы, поэтому они делают не более 150 инструментов в год.

Сколько стоит такой инструмент?

Они не берут цену, которую он должен иметь, потому что у них просто нет такого имени как у «Steinway». На самом деле, он должен стоить в два раза дороже, но он стоит немного дороже, чем «Steinway». Концертный инструмент может стоить 120 тысяч евро. В среднем у «Steinway» примерно 110. При этом «Fazioli» делает самый большой концертный инструмент в мире, который не делает ни она друга фабрика в мире. Концертный размер это 2,7 — 2,8 метра. К примеру, «Bösendorfer» империал, этот инструмент делается в Австрии, тоже одна из топовых фабрик. Он расширен, там дополнительная октава в басах, эти клавиши даже выкрашены все в черный цвет, чтобы не смущало, так как ими никто не пользуется. Просто нужно чем-то выделяться, вот они и сделали дополнительную октаву, он 2,96 метра. А у «Fazioli» рояль 3,8 — это такой монстр, такой крокодилище с невероятной мощью. Мощь в сторону громкости вверх, дает невероятную глубину тишины, поэтому пиано на этом рояле тоже звучит потрясающе. Когда мы с Паолом дружили, он часто был моим гостем в Москве и я неоднократно приезжал к нему по нескольку раз в год давать жизнь инструменту. Это когда заканчивается изготовление рояля и завтра он улетает в Бахрейн или в Америку. Это всегда было красиво и торжественно, я даю сольный концерт на этом рояле. Таким образом, я дал жизнь очень многим инструментам Фациоли. Я до сих пор считаю, что его пока никто не переплюнул. Все знаменитые бренды немецкие, японские, «Kawai», «Yamaha», восточные типа «Petrof» чешский инструмент — все бьются десятилетиями, а иногда и столетиями, чтобы зазвучала эта детра, чтобы звук был продолженным, ищут секрет. «Steinway» более продвинут, но «Bechstein» снова вышел на этот уровень, так как в годы войны было разбомблено американцами и погибло все замачиваемое дерево. Тогда уровень «Bechstein» упал, но сейчас восстановился. Компании существуют столетиями, а этот, пардон, итальяшка вышел и с первого раза выпустил инструмент, который зазвучал и, причем, это был миньон. Его семья с 19 века изготовляла кухни, и его отец всю жизнь мечтал перейти к пианино, но не решился. А этот парнишка 20-30 лет сделал, и первый же инструмент у него вышел с ярким и чистым звуком. У человека феноменальный дар чувства дерева, хоть и потом он применяет компьютерную технику, но у него философия такая, что бы все вручную и никакого потока, никакого конвейера.

Научите нас разбираться в пианино. На какие группы делятся, на каких можно играть, на каких нельзя?

Играть можно на всех. Я всегда рассказываю случаи из своей юности. Когда я был солистом Московской областной филармонии, мне приходилось играть на таких чудовищных корытах, которые трудно назвать словом пианино, а о рояле и речи не было. Вот стоит пианино где-то в подмосковном профилактории и мне на нем нужно играть концерт, потому что это моя работа, средство к существованию. А там нет одной-двух клавиш в октаве, в другой — есть клавиши, но нет струн, а в третьей октаве есть и клавиши, и струны, но сломаны молоточки. И ты должен помнить: вот эту ноту здесь не нужно брать, надо взять ее в другой октаве. Я привык, научился, что же делать, даже получил звание «Лучший пианист на худшем рояле». Тем не менее, сыграть можно на каждом инструменте, самая главная проблема — стул. Это должна быть определенная величина, как длина смычка у скрипача: чуть-чуть в сторону и нужно менять всю технику. Я сижу выше обычного и нету даже нормального подвинчивающегося концертного стула, который был бы достаточно для меня высок. Во всех концертных залах, где я постоянно играю, есть подставка на которой написано: Юрий Розум. Если меня спрашивают в той же Америке: «Why do you sit so high?», я всегда отвечаю: « I want to play this high level». Это мне напоминает байку о капризном пианисте, играющем в доме культуры, которому не подходит ни один стул и он просит телефонную книгу, подкладывает — все равно высоко. Затем вырывает три страницы садится и говорит: «Вот, а теперь нормально». Это действительно не каприз, посадка очень важна, потому что кто-то достигает звука силой рук, а я силу звука достигаю весом. Мне кажется, что так звук получается сочнее.

Так что можно сказать о роялях или пианино. Самый примитивный вариант — это пианино сделанное в России, в Советском Союзе в 50-60 гг. Нижний уровень, потому что, как правило, пианино беззвучное — «Нива», «Беларусь», «Лира». Далее это дешевый китайский инструмент, не очень хорошо звучит, хотя они и здесь делают прогресс: маленький китайский рояльчик стоит в два раза дешевле, чем немецкое пианино звук достаточно яркий, но примитивный. Можно разбить по градации. Концертное выше, струны длиннее, дека больше, звук мощнее, а если звук мощнее, то и градация больше, в чем и есть смысл, разница между пианисиммо и фортисиммо. У пианино «Ростов на Дону», на котором я играл в юности, амплитуда 10 см, а у рояля «Fazioli» 3,08 амплитуда будет не 10 см, а 5 метров.

Сложно управлять нюансировкой на пять метров?>

Да, он очень чуткий, потому я и говорю, что к нему нужен свой подход. Там даже есть вариант трехпедального пианино, а есть вариант четырехпедальный. Эта педаль сокращает амплитуду нажатия клавиш и звук получается легче. Так вот, после концертного пианино идут рояли миньоны. Примитивный: совсем короткая струна, почти не отличается от пианино, так как длина струны и площадь деки примерно такая же. Потом идет малый кабинетный, большой кабинетный и салонный — это уже достойный инструмент, как правило, что-нибудь в районе 2,2 метра, чуть больше, чуть меньше. «Fazioli» этого размера просто потрясающий, мне он кажется даже более гармоничным, чем большие. И дальше большой салонный рояль — это где то 2,5 и 2,7-2,7 — это концертный, затем уже маэстро «Fazioli».

Топ десять брендов фортепиано, на которые стоит смотреть и из них выбирать?

- «Fazioli» , «Steinway», «Bösendorfer», «Bechstein», «Schimmel», наверное, в Европе эти пять. Раньше была еще очень хорошая фирма «Seiler», но его купил Китай и качество немного ушло. Мне говорят, что опят восстановлен «Bluthner». После ГДР-овских лет, тогда это был средний инструмент, но мы на них постоянно играли, наверное, потому что была какая-то договоренность между странами. Говорят, что они набрали сейчас силы — я не пробовал. Ну, и «Yamaha» и «Kawai», конечно, из восточных — достойные инструменты. Причем, «Yamaha» может делать очень достойные инструменты, если это отдельная серия. Я, кажется даже и десять не набрал.

Триста концертов в код это же чудовищно много, как вы восстанавливаетесь?

Даже не знаю как. Конечно, мне помогают ежедневные занятия йогой. Не думаю, что это кардинально меняет мои возможности, так как это всего лишь 5 минут в день, но я не пропускаю. Единственное мое достоинство, потому-то во всем другом я очень недисциплинированный человек. Я когда-то в 17 лет дал себе зарок, что не буду пропускать — и я его выполняю. Пропустил всего три раза, когда это было связано с операцией, поломанным ребром, но если я в нормальной форме, чтобы то ни было, я выполняю. Если я проспал — я не ем до того момента, пока я не сделаю свой комплект, если я куда-то лечу, то когда самолет останавливается, я нахожу какой-то закуток. Раньше смеялись, где-то в 90-е годы, ходили, смотрели, а сейчас ко всему привыкли. Конечно, в регулярности, видимо, есть какой-то мощный заряд. Я даже не знаю как без этого. Правда говоря, когда я пропускал по месяцу, я не очень уютно себя чувствовал.

— Расскажите о вашем комплексе, что за чем идет.

- Я начинаю с сиршасаны — стойки на голове и, стоя на голове, складываю ноги в лотос. Потом возвращаюсь в человеческую позу и делаю сгибания: сначала в стороны, руки скрещены вверху, потом вперед — носом в колени. Потом я наклоняюсь назад и беру себя за щиколотки, более, чем мостик. Потом сажусь и делаю скручивания позвоночника в одну и другую сторону. Потом то, что у нас называется березка. Сначала обычная, затем с руками верх и в позе лотоса и в этой позе сгибаешься и ставишь на пол эту всю конструкцию слева и справа. Однажды этой позой я очень напугал пожилую даму, когда ехал в поезде.

— Как вы нашли этот комплекс и почему решили заниматься каждый день?

Это особая история. Я с 14 лет пустился в нравственные и философские поиски. Мне хотелось понять, что есть личность, что есть я. В те годы единственная доступная философия была марксизм-ленинизм. Я стал читать «Диалектику» и даже пытался осилить «Капитал». Очень скоро мне стало тесно в этом материализме и близкая подруга моей мамы, очень духовно продвинутая дама, по образованию актриса, а по статусу — жена генерала, который запер ее в золотой клетке и она полностью ушла в духовную жизнь, стала моей первой наставницей. Она познакомила меня с йогой. Первое знакомство было «начал-закончил». Мне легко все давалось, я сразу сел в лотос, быстро встал на голову. И вот один день пропустил, другой, а когда даешь себя слабинку, то очень просто все свести на нет. Через несколько лет в 17, я к этому опять пришел, но уже на другой основе. Я очень похудел, был как тростинка и, мне хотелось закрепить этот вес. Я стал ходить в группу и очень скоро у меня стали получаться почти все позы. Мне преподаватель сказал: «Ты походи в группу 2 месяца и уже можешь сам её вести. Тебе этого хватит, они тебя тормозят. Но если ты хочешь развиваться дальше и дойти до какого-то просветления, духовного результата, ты должен перестать есть мясо, рыбу, пить все виды алкоголя и даже чай, кофе, и, извините, никакого секса». Меня настолько это все заинтересовало, эта идея и перспектива достичь сверхсознательного состояния через йогу, и возможность с этой позиции начать играть, то есть прийти к совершенно другому виду исполнительства, сделать то, что никто не делал. И я сумел это воплотить и 2 года жил как аскет, отказав себе во всем, ел только овощи, фрукты, мед и молоко. Я не был вегетарианцем, йога разрешает молоко. Со всеми девушками перешел в платонические отношения, это в 17 лет — горячий возраст — на два года.

В итоге я не только ничего в музыку не смог привнести, я убил в себе все. Я стал играть как мумия, все эмоции необходимые для музыки успокоились, эта начальная задача освободиться от эмоции и желаний, чтобы твое сознание, если сравнить с водной поверхностью, не имело не то что волн, не имело даже ряби, чтобы оно было как зеркало и это зеркало в состоянии отразить абсолют. Никаких желаний и эмоции не должно быть.

Но что это для музыки? Это смерть, вечный покой! Если бы я играл на флейте и гипнотизировал кобру, может быть, это было бы хорошо. Для Шопена, для Чайковского это было убийство. И я постепенно из положения перового студента на курсе угас, а я поступал в консерваторию в 17 лет, когда только начинал эту практику и поступил с большим отрывом от однокурсников, первым номером с 99 из 100 баллов, за мной был разрыв и уже 82-83. И так постепенно угасание, угасание, и на втором или на третьем курсе мой профессор спросил, что со мной происходит. Сказал, что меня стало невозможно слушать, что когда я поступал, играл интересно, а теперь одни ноты. И действительно, я перестал чувствовать музыку, хотя технически я рос, но понял, что нужно было с этим завязывать. Помню свой первый кусочек ветчины и рюмочку коньяка. Это было не сложно, а вот вернуть себе эмоциональную, внутреннюю жизнь, когда в тебе всегда горит огонь — это потребовало еще не одного года, но когда я взял первый кусочек ветчины, я себе сказал, что что-то должен вынести из этих двух лет, это же не просто ошибка, не должно же это быть потеряно. Конечно, я вынес для себя больше, но формально, это была йога на физическом уровне. Я сказал себе, чтобы не случилось, каждый день я делаю комплекс и если я не успел, я ничего не ем, пью только воду. Я могу несколько недель не подходить к роялю, причем с легкостью и кайфом, потому что устаешь и нужны новые эмоции и когда нет концертов, я с радостью отстраняюсь от рояля и все освежается — это тоже нужно, а вот без йоги ни одного дня.

— Где вы находите новые эмоции?

В общении. Для меня очень важна дружба, мне нужны и новые, и старые друзья, интересные личности, красивые женщины. Любовь, эмоциональное воспарение — это мощнейший стимул. Когда я играю, я всегда вспоминаю слова Рубинштейна, что на концерте он выбирает красивую девушку, сидящую в зале и играет только ей, а остальные вовлекаются в процесс. Очень трудно разбить стену между тобой и публикой, а ее надо разбить, надо чтобы ты и публика были одним целым, по крайней мере, чтобы вас связывали какие-то нити. И для того, чтобы это произошло, нужно какое-то вдохновение, воодушевление и ему это помогало, не могу сказать, что и мне не помогало. Потому что нейтральная масса ничего не дает, а если как-то постепенно возникают совместные волны от тебя в зал и из зала к тебе, это уже не нейтральная масса, это абсолютно живой организм, с которым ты вместе переживаешь, вместе грустишь и это уже не соло, а дуэт.

— Вопрос, на который вы можете не отвечать. Какие у вас отношения с Любовью Успенской?

Чисто платонические. Вообще я люблю все жанры, если они талантливые, даже, как сказали бы классики, низкая попса, если там есть искра божья, мне нравится. Я понимаю, что от песен Успенской душу не перевернет как от Моцарта или Бетховена, но какие-то нотки она может задеть. Это как оправдание моего участия в ее концерте, просто мне симпатично то, что она делает.

— Только ли творческие плоды Любови Успенской вас вдохновляют?

Мы общались какое-то время, потом я дружу с ее дочерью Таней, она моя поклонница со своих 12-13 лет, пытается ходить на все мои концерты. Я считаю, что она очень хорошо делает то, что она делает в своём жанре. Я был на ее концерте в Крокусе, более того, я в нём участвовал и поздравлял ее. На ее концертах как-то постепенно проходит процесс внутреннего утепления. Сначала думаешь, что ничего особенного, а потом начинаешь проникаться к ней какой-то симпатией, потому что она очень искренне все поет. И вообще она работяга, она трудяга.

— Вы поддерживаете не только детей музыкантов, но и детей занимающихся далеко не музыкой, например пантомимой. Как это происходит?

Пантомима — это особый случай. Это мальчик из программы «Помощь талантливым инвалидам». Это скорее ответвление от нашей общей программы «Помощь талантливым детям». Сейчас мы открыли еще одну ветку, к слову скажу, что это поиск и поддержка талантов из детских домов, но это только начинается, у нас даже пока нет ни одного стипендиата. Мы подписали соглашение с тамбовским губернатором и начнем с Тамбова, потому что там есть поддержка. Так вот, этот глухонемой талантливый мальчик, который занимается пантомимой. Мы его взяли, потому что он одарен и его пантомима тоже связана с музыкой. Он танцует и пальцами, как говорят глухонемые, передает пение и это производит впечатление.

Также у нас есть несколько слепых пианистов, недавно я взял мальчика — совершенно феноменальный слепой пианист. Когда он вышел играть на конкурсе «Путь к мастерству» я был в жюри. Его выводили к роялю очень долго, потому что он еще и тяжело ходит, я подумал, что это сейчас будет испытание его слушать, но когда он дотронулся до рояля зазвучало потрясающе. И никаких скидок на то, что он не видит, потому что он играл намного лучше чем зрячие, намного чувствительнее. Он не задел ни одной грязной ноты и при том произведения не были выбраны так, что бы было удобно играть не смотря на клавиатуру, а такие есть, я сам иногда этим пользуюсь. Даже там, где процедура была связана со скачками, он все делал абсолютно точно. И я не мог не найти ему спонсора. Так что в рамках этой программы, я надеюсь, будут еще ребята, которых нужно будет поддержать.

Относительно того глухонемого мальчика с пантомимой хотелось бы упомянуть еще один фонд, за что на меня посыпятся камни. Крупный богатый фонд «Федерация». Они попросили, чтобы мы предложили инвалида, ребенка, даже нескольких детей. И слепых сразу отсеяли, а этот мальчик прошел и был очень рад, потому что большой концерт достойный, посвященный сбору средств для детей и детей с ограниченными возможностями. Он долго готовил программу и прямо перед самым выступлением ему сказали, что он не будет участвовать не объяснения ему реальных причин. Потому что причина, что нужно менять аппаратуру — это несостоятельная причина, так как ему нужна только фонограмма песни, он исполняет её на руках и под нее танцует. Меня не было на месте, я был на гастролях и попросил, чтобы для него что-то сделали, потому что он был очень расстроен. Это парадокс — концерт, фонд, который посвящен детям инвалидам травмирует ребенка инвалида. Но надо отдать должное фонду «Федерация», они сделали ему потрясающий подарок. Представьте какой? Они ему подарили коробку конфет. Надо себе представить как ребенок был счастлив.

— К счастью, мы живем во время открытой информации и, когда хотят сказать о том, что есть непорядочные фонды, с которыми не надо работать называют фонд «Федерация».

К сожалению, потому что такой фонд нужен и, я думаю, с их возможностями можно было подумать о реальном, живом ребенке, который приехал и так несправедливо был обижен. Об этом можно было подумать раньше и если уж покупать, то не коробку конфет, а торт, например.

— Очень зацепила история с установкой оборудования для слепо-глухих детей, что бы они могли услышать музыку, присутствовать на концерте. Расскажите об этом.

Да, это был как раз один из первых концертов из серии «Дети детям», когда мы нашили спонсоров, чтобы вывезти 15 детей в Швейцарию. Концерт был 20 ноября в Международный день ребенка, проходил в помещении ООН, где мы собирали средства. Мы узнали, что изобретена специальная система, которая трансформирует микрофонный звук, звук высокой частоты в вибрации. По антенне она передает сигналы в специальные слуховые аппараты, через которые в костный мозг передаются вибрации, и у глухого от рождения человека возникает представление о звуках.

Этот концерт был посвящен Сергиево-Посадскому дому слепо-глухих детей. Они вообще очень трудно коммуницируют с жизнью. Они не только ничего не слышат, но еще и слабо видят, только краем глаза. Они не видят прямым зрением, а только различают темные и светлые пятна, многие из них больны церебральным параличом. Там их учат контактировать с миром через ощущения и, скажем, краем глаза они могут вышивать или берут чашку, руками ощупывают скульптуру и потом лепят.



Но безмолвие ничем нельзя побороть. Они только читали, что такое звук, что такое музыка, человеческая речь. И вот, мы узнаем, что создана такая аппаратура в Германии. Мы делаем концерт, где идет видеоряд об этом доме, где работают совершенно феноменальные сподвижники, которые обожают, любят, не работают, а живут этими детьми. И мы привезли директора в Швейцарию, выставку работ этих ребят и фильм о них, где мальчик пишет письмо Богу. И наши дети там играли, понимая, что они работают для того, чтобы глухие дети их услышали и услышали звук. Конечно, вдохновение у ребят было нереальное, так они больше нигде не играли. Мы сделали в конце обработку шубертовской «Ave Maria». Я играл фортепианную партию, аккомпанемент, а мелодию играла флейта, затем виолончель, скрипка и на последнем куплете вышел наш мальчишка певец, я его нашел на одних гастролях, он из Астрахани — такой русский Робертино Лорети, только лучше и светлее, голос лучистый сияющий. Он поет и все ревут, и меня душат слезы, а мне некогда даже вытереть их, все были так растроганы и я прежде всего. Это было начало нашей программы «Дети детям» и мы собрали средства и купили несколько комплектов этой аппаратуры.

— Мы начали с Эмиля Гилельса, может получится им закончить. Какое произведение в исполнение Гилельса вы бы порекомендовали?

- Все. Он фантастически играл Рахманинова, Чайковского, он замечательно играл и Бетховена. И так Бог устроил, что я приехал в Москву и через час попал на его похороны и нес его гроб. Он как-то даже был на моем концерте, в одном из профилакториев, правда с роялем, потому что это был правительственный дом отдыха. Когда я работал в филармонии, иногда были такие концерты для элиты. После концерта я подошел и сказал: «Эмиль Григорьевич, если бы я знал, что вы здесь, ни минуты не сыграл бы». «А вот сыграли» — улыбнулся он


Три правила Юрия Розума по мнению редакции LiveJournal

1. Если талантливому человеку вовремя не помочь, его талант его съест.
2. Недостаточно дать ребенку премию, нужно с ним разговаривать.
3. Надо научить детей передавать помощь дальше.